Позже, 22 марта 2012 года, Большая палата Страсбургского суда оставила решение без изменения, отклонив возражения России и присудив Маркину дополнительную компенсацию за моральный ущерб [3].

В силу того, что постановления Европейского суда по правам человека являются основанием для пересмотра дела по новым обстоятельствам по российскому процессуальному законодательству, Маркин незамедлительно подал ходатайство о пересмотре своего дела в соответствующий российский суд. Тут-то и возникла патовая ситуация: суды не решились самостоятельно определить, чьей позиции — КС или ЕПСЧ — следовать, и обратились за разъяснениями опять же в Конституционный суд РФ (кстати, необходимо отметить, что отныне судам прямо предписано обращаться в Конституционный суд за окончательным решением в случаях, когда постановление ЕСПЧ невозможно исполнить в рамках действующего российского законодательства [4]).

Вообще, исходя из общей логики, в вопросе о соотношении российской Конституции и Европейской конвенции не должно быть серьезной теоретической проблемы, так же как и между решениями КС и ЕСПЧ не должно возникать явных противоречий, поскольку как в Конституции, так и в Конвенции, по сути, закреплен «совпадающий каталог основных прав и свобод» [5]. Но в итоге появилась следующая правовая коллизия. С одной стороны, Европейская конвенция является частью международно-правовой системы, то есть в силу принципа приоритета международного права над национальным правом, закрепленного в ч. 4 ст. 15 Конституции РФ, обладает приматом над внутренним правом государства. С другой же стороны, Европейская конвенция о правах человека вошла в российскую правовую систему, то есть действует правило о высшей юридической силе Конституции РФ.

Последнее, в принципе, в полной мере соответствует традиционной модели взаимодействия национальных правовых систем с системой международного права: сложно найти пример развитой страны, где прямо бы признавался приоритет международного договора над положениями национальной конституции. Но как же быть с соотношением международного и национального права в области защиты прав человека и функциями Европейского суда по осуществлению такой защиты, в том числе контроля над соблюдением прав и свобод в рамках национальных правовых систем?

Очевидно, что время от времени будут возникать противоречия между трактовкой Конвенции ЕСПЧ и интерпретациями норм национальных конституций внутренними органами конституционного контроля.

Так можно ли говорить о национальном суверенитете и о гарантии соблюдения основного закона страны, когда мнения национальных органов и наднационального регулятора расходятся относительно возможного нарушения фундаментальных прав и свобод?

Конституционный суд ответил на такой вопрос положительно в своем постановлении № 27-П от 6 декабря 2013 года, ставшем на данный момент финальной точкой в «деле Маркина». Интересно то, что сразу после рассмотрения дела Маркина в Страсбурге, но еще до решающего постановления КС, Сергей Маврин уточнил, что российским органом конституционного контроля рассматривалась не конституционность самой нормы об отказе военнослужащему-мужчине в предоставлении отпуска по уходу за ребенком, а лишь конкретная «весьма оригинальная» ситуация Маркина, «характеризующаяся тем, что в действительности он получил не только отпуск по уходу за ребенком до трех лет, но и денежное вспомоществование, превосходящее в 9 с лишним раз размер того пособия, которое причиталось бы к выплате в той же ситуации женщине-военнослужащей» [6]. Получается, что Константин Маркин оказался в привилегированном материальном положении, получив дополнительные льготы, причем привилегии эти появились отнюдь не за счет компенсации, причитающейся в соответствии с постановлением Европейского суда от 7 октября 2010 года, размер которой составил всего лишь двести евро, а за счет материальной помощи, ежемесячных пособий и других денежных довольствий, которые были выплачены Маркину в период рассмотрения его дела, несмотря на то, что отцы не имели права на такие выплаты.

Таким образом, в силу именно фактических обстоятельств дела, а не абстрактного нормоконтроля, нарушения конституционных прав Маркина как заявителя по делу вроде бы как и не было.

Но как же все-таки должен решаться вопрос об исполнимости решения Европейского суда по правам человека в части имплементации российскими органами соответствующих мер на территории РФ для обеспечения права заявителя в ситуации, когда ЕСПЧ усмотрел нарушение этого права в контексте Европейской конвенции?

В соответствии со ст. 1 ФЗ от 30 марта 1998 года № 54-ФЗ «О ратификации Конвенции о защите прав человека и основных свобод и Протоколов к ней» Российская Федерация «признает ipso facto и без специального соглашения юрисдикцию Европейского суда по правам человека обязательной по вопросам толкования и применения Конвенции и Протоколов к ней в случаях предполагаемого нарушения Российской Федерацией положений этих договорных актов, когда предполагаемое нарушение имело место после их вступления в действие в отношении Российской Федерации». Исходя из положений этой статьи, Российская Федерация обязана исполнять решения ЕСПЧ, но в то же время не нарушать Конституцию, то есть при внесении необходимых изменений в законодательство РФ во исполнение постановлений ЕСПЧ, необходимо отвечать на вопрос, возможно ли вообще такое исполнение без противоречия Конституции.

В конкретной ситуации Маркина, по словам Сергея Маврина, «приходится прийти к единственно возможному в данном случае выводу о том, что, учитывая свою ответственность перед настоящим и будущими поколениями россиян, отечественный законодатель не в состоянии, не нарушая Конституцию своей страны, имплементировать в ее правовую систему меры, вытекающие из решения ЕСПЧ по делу Маркина» [7], то есть решение ЕСПЧ неисполнимо с точки зрения обеспечения благополучия Российской Федерации, к чему в итоге и пришел Конституционный суд в постановлении от 6 декабря 2013 года № 27-П.

КС, отвечая на запрос президиума Ленинградского окружного военного суда, указал, что пересмотр по новым обстоятельствам является одной из форм исполнения постановления ЕСПЧ, хотя исполнение таких постановлений может быть невозможно без признания норм российского законодательства неконституционными [8]. Поэтому КС подчеркнул, что решение вопроса о конституционности нормы находится в исключительной компетенции российского органа конституционного контроля, а в случае признания Европейским судом национальных норм нарушающими положения Европейской конвенции вновь встает вопрос об их конституционности, что, соответственно, должно окончательно разрешаться Конституционным судом.

Получается, что, исходя из конституционных требований, российскому законодателю надлежит, в первую очередь, руководствоваться Конституцией и основанными на ней решениями Конституционного суда. Следовательно, именно решение Конституционного суда обладает высшей силой в соотношении с решением ЕСПЧ, что, по сути, в очередной раз доказывает, что Российская Федерация способна отказаться от «советского» постулата примата международного права и настаивать на незыблемости и защите именно положений Конституции.

Таким образом, мы все же приходим к выводу, что если не вдаваться в конкретную ситуацию Константина Маркина и не спорить, нарушает ли на самом деле российский закон принцип недискриминации и равенства прав и свобод человека, а лишь говорить непосредственно о соотношении силы решений международного суда и национального органа конституционного контроля, то в силу того, что Европейская конвенция о правах человека стала частью российской правовой системы, решения ЕСПЧ могут не исполняться в части имплементации особых мер и соответствующего изменения российского законодательства во благо незыблемости Конституции, если они противоречат решениям Конституционного суда.

Вместе с тем, КС может разрабатывать возможные способы реализации постановлений Европейского суда по правам человека. Конституционный суд не исключил возможность корректировки своих правовых позиций под влиянием решений ЕСПЧ путем повторного обращения в КС [9].

Получается, что подход Конституционного суда, обозначенный в постановлении от 6 декабря 2013 года № 27-П не является радикальным, а направлен на урегулирование конфронтационных решений ЕСПЧ и КС. Этот подход во многом перекликается с опытом зарубежных конституционных судов, который был описан и представлен в КС Институтом права и публичной политики в виде «меморандума друга суда». Так, Институт обращал внимание судей КС на то, что национальные суды зачастую пересматривают свои правовые позиции вследствие решений ЕСПЧ [10].

Например, в Германии в делеGörgülü, касавшемся прав отца на воспитание ребенка, Конституционный суд, с одной стороны, подчеркнул суверенитет Германии и формальный приоритет Основного закона над Конвенцией, а с другой стороны, указал, что практику ЕСПЧ необходимо учитывать при интерпретации норм национального права, включая и положения Основного закона.

Верховный же Суд Великобритании регулярно пересматривает собственные правовые позиции под воздействием решений ЕСПЧ. Примерами являются дела Manchester City Council v. Pinnock от 3 ноября 2010 года и Secretary of State for the Home Department v. AF от 10 июня 2009 года.

Лишь в редких случаях Верховный суд признает отказ следовать решению ЕСПЧ, однако, в отличие от ФКС Германии, он «оправдывает неприменение правовой позиции ЕСПЧ не целями защиты национального суверенитета, а необходимостью вступить в диалог с ЕСПЧ, что в конечном счете должно способствовать развитию права Конвенции». Примером такого диалога является история реформирования британских военных трибуналов и дело Morris v. the United Kingdom от 26 февраля 2002 года [11].

В Италии Конституционный суд обязывает нижестоящие суды толковать национальные законы в соответствии с правовыми позициями ЕСПЧ. В том случае, если суд приходит к выводу о несовместимости положений закона с Конвенцией, он обязан обратиться с запросом о проверке конституционности закона в Конституционный суд, который обладает исключительной компетенцией по таким вопросам.

Так, в решении 348/2007 Конституционный суд отметил, что в системе итальянского права положения Конвенции находятся между обычным законодательством и нормами Конституции. Соответственно, если Конституционный суд Италии придет к выводу, что правовые позиции ЕСПЧ нарушают конституционно защищаемые интересы, он должен отдать предпочтение Конституции. Однако, по мнению итальянского Конституционного суда, несогласие с правовой позицией ЕСПЧ является «чрезвычайной» ситуацией. В действительности же практика Конституционного суда Италии свидетельствует о его стремлении всячески избегать противоречий решениям Европейского суда по правам человека [12].

Таким образом, взаимодействие решений национальных органов конституционного контроля и позиций ЕСПЧ далеко не всегда происходит бесконфликтно, но все же практика свидетельствует о том, что, несмотря на возможное неисполнение решений Страсбургского суда для защиты Конституции, национальные суды готовы сотрудничать с ЕСПЧ и даже пересматривать свои правовые позиции. Представляется, что российский Конституционный суд избрал в своем постановлении по «делу Маркина» именно такой, компромиссный, путь решения возможных конфликтных ситуаций в дальнейшем.

В заключении следует отметить, что вопрос о том, будут ли подобные коллизии частым явлением в дальнейшем, остается открытым, ведь сколько судов, столько и мнений, особенно, если суды эти не принадлежат одной национальной системе. Остается лишь надеяться, что из таких ситуаций Российская Федерация и, в частности, Конституционный суд, будет выходить достойно, не только оставляя последнее слово за собой, но и пытаясь в то же время урегулировать конфликт, дабы исключить негативную реакцию и ожесточенные дискуссии, подобные возникшим в связи с «делом Константина Маркина».

КВП Особенности регулирования труда женщин, лиц с семейными обязанностями